В Москве открылась выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии»


В Москве открылась выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии»

Ничто не предвещало, что выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» окажется не только главным событием года культуры Германии и России, но и главным событием художественного года в России. Придуманная и сделанная Третьяковской галереей и Государственными художественными собраниями Дрездена, Альбертинумом (кураторы Людмила Маркина, Сергей Фофанов, Хольгер Биркхольц) при участии 35 (!) музеев и архивов двух стран, а также при поддержке МИД России и Германии, переносившаяся три раза из-за пандемии, выставка наконец открылась в Москве 23 апреля.

Проект, казалось, обещал вполне камерную историю про дела давно минувших дней. Например, про дружбу поэта Василия Жуковского и художника Каспара Давида Фридриха. Или про обязательную остановку в Дрездене на пути в Италию пенсионеров Императорской Академии художеств — дабы копировать «Сикстинскую мадонну» Рафаэля. Да, эти разделы выставки — среди ключевых. Но камерной история не получилась. Романтизм рожден громокипящей эпохой, задавшей отсчет Нового времени Великой французской революцией 1789 года и отнюдь не завершившей его «Манифестом коммунистической партии» 1848 года Карла Маркса. Впрочем, выставка начинается не со взятия Бастилии, а с эпохи наполеоновских войн, которые равно способствовали культу романтического гения и рождению национального самосознания. А завершается — европейскими революциями 1848-1849 годов. Тогда на баррикадах в Дрездене в мае 1849-го рядом сражались молодой Рихард Вагнер (еще не написавший «Кольцо Нибелунгов»), Готфрид Земпер (тот самый, который построит оперный театр в Дрездене) и наш Михаил Бакунин.

Романтизм — это законное дитя Французской революции и эпохи Просвещения — пришел в Европу с лозунгом «Свобода, равенство, братство» и… войсками Наполеона Бонапарта. Это определило трагическую раздвоенность немецких, да и русских романтиков, их поиск опоры в национальном фольклоре и мистицизме, их ироническую рефлексию и философические размышления над загадками века. Вторжение французских войск Бонапарта в немецкие княжества способствовало тому, что немцы осознали себя не просто саксонцами, баварцами или прусскими подданными, а единой нацией. Ответом на вторжение Бонапарта в Россию стала «дубина народной войны» и осознание элитой народа как огромной самостоятельной силы. Национальная идея и мысль народная, которые определят во многом век XIX и XX в России и Германии, формируются, прежде всего, и благодаря мечте о свободе — народа, нации, личности. Неудивительно, что эта тема становится центральной для выставки, посвященной романтизму.

Зимний путь, или Все будет хорошо
Таким образом, первое, что делает выставка, — превращает романтизм из темы, любезной сердцу архивных юношей, читателей Батюшкова и Жуковского, поклонников Новалиса, братьев Шлегелей и волшебника Гофмана, в начало современного мира, пространство, в котором мы продолжаем жить и в XXI веке. Именно поэтому она становится местом встречи не только русской и немецкой культуры, но и живописи XIX века и современного искусства. Неподалеку от морских пейзажей Каспара Давида Фридриха с неизменными фигурами наблюдателей, повернувшихся к нам спиной, — эскиз Дмитрия Александровича Пригова «Видение Каспару Давиду Фридриху русского Тибета». Если Фридрих уводит взгляд зрителей в бесконечную даль, то у Пригова, напротив, бесконечность (или огромный глаз неведомого наблюдателя) смотрит на путника, присевшего отдохнуть у подножия газетных Гималаев. С пылающим алым цветом, сжатым трагическим пространством картины Федотова «Анкор, еще анкор!» неожиданно рифмуется экспрессионистский по духу перформанс эстонца Яана Тоомика «Водопад» (2005). Тут вопль отчаяния, заглушаемый водопадом, остается неслышным, как «Крик» на полотне Эдварда Мунка.

Насколько актуальным продолжает оставаться наследие романтиков ярче всего на выставке ощущается, пожалуй, в перформансах Гвидо ван дер Верве («Номер 8. Все будет хорошо», 2007) и Андрея Кузькина «По кругу» (2008). Кузькин пять часов двигался в застывающем бетоне вокруг колышка, словно лошадь, поворачивающая мельничное колесо. Обреченность человека перед лицом времени, невозможность победить его застывающий бетон, даже видимая бесцельность движения не отменяет необходимости его продолжения. Работа акцентирует изматывающую монотонность, мучительную тяжесть усилия человека, который совсем не похож на романтического героя, но действует именно, как романтик. Гвидо ван дер Верве, напротив, идет по льду Ботнического залива перед громадой настигающего его ледохода так, словно нет ничего естественнее этой прогулки по трескающемуся льду. Он идет так, как могли бы, наверное, идти герои Каспара Давида Фридриха, любители северных морей и прогулок при луне. Кажется, что перед нами вариант «Зимнего пути» Шуберта, но переведенный на язык перформанса XXI века.

Приключение включено
Но главным событием встречи XIX и XXI веков на этой выставке стало то, что романтизм оказался в дружеских объятиях деконструктивизма. Последний представлен архитектурой одного из самых известных архитекторов мира Даниэля Либескинда. Проектируя пространство выставки, Либескинд заложил в него кольцевые структуры двух городов — Москвы и Дрездена, наложил их друг на друга, превратив в спираль, и разрезал осями координат. Земной осью, соединяющей города на карте Европы, и небесной, устремленной от «невозможности свободы» к небесам «свободы». Получился лабиринт, маршрут в котором выстраивает сам зритель.

Пойдете в одну сторону — увидите подлинные сапоги Наполеона из коллекции Государственных музеев Дрездена, русские ружья, бывшие на вооружении во время войны 1812 года, и портреты русских офицеров. Пойдете в другую — найдете «Сикстинскую мадонну», скопированную Алексеем Марковым в 1832 году в Дрезденском музее, статью Жуковского об этой картине Рафаэля в «Полярной звезде» 1821 года. Между прочим, «гений чистой красоты» — это слова Жуковского, написанные именно о ней. Плюс — акварели домашних интерьеров дворянских домов, в которых репродукции и копии «Сикстинской мадонны» были так же обязательны, как иконы в красном углу.

Пойдешь в третью сторону — найдешь в бархатной нише мраморные бюсты великого князя Николая Александровича, будущего Николая I, и его жены Александры Федоровны. На оборотной стороне ниши — пейзаж К.Д.Фридриха «На паруснике» (1820), купленный будущим Николаем I во время поездки с женой к ее родственникам в Пруссию. Именно с его покупки начинается любовь к К.Д.Фридриху в России. Странно, что чувствительный император-романтик войдет в историю как Николай Палкин, виновник казни декабристов и жандарм Европы. Среди раритетов выставки — собственноручный рисунок Николая I, представлявший его версию декабрьских событий 1825 года. Преображенцы, выступившие в поддержку императора, и сам царь, пожимающий руку не венценосной особе, а офицеру полка (по тем временам — верх демократизма!), — тут главные герои. Рядом — сломанная наградная шпага боевого офицера 1812 года, участвовавшего в битвах от Березины до Парижа, — свидетельство гражданской казни и лишения дворянства одного из декабристов.

Пространство выставки становится пространством приключения. Острый угол может обернуться убежищем, где тихо звучит «Зимний путь» Шуберта, а дирижерская палочка Карла Вебера с нотами оперы «Орландо» лежит рядом с портретом Паганини. За белой занавеской прячется видеоинсталляция Билла Виолы «Плот». Виола не самый ожидаемый герой романтизма, но зато он посылает привет еще одному романтику и живописателю крушений — Теодору Жерико. Похоже, что ассоциации, переходы от одного раздела к другому в этом проекте едва ли не более важны, чем условные части, обозначающие любимые темы романтиков, будь то родина, свобода, искусство, Италия, природа, внутренняя жизнь..Самое удивительное, что эта выставка открывает нам не только немецких романтиков (положа руку на сердце, не самых известных художников в России), но и отечественных авторов. Признаться, никогда в жизни не думала о Венецианове как о романтике. То ли дело «Последний день Помпеи» Брюллова или портреты Кипренского. Но, насмотревшись пейзажей К.Д.Фридриха, даже в летнем поле и крестьянке, сидящей к нам вполоборота («Лето. Жатва»), написанными Венециановым, начинаешь обнаруживать черты фирменного романтического пейзажа. Того, где за далью — даль, где явь и сон меняются местами, а зрителю предлагается занять место персонажа.

Читайте также

Оставить комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите самый большой кружок: